Обнять и плакать

Обнять и плакать

Есть сотни вещей, в которых неловко признаваться.
4.12

Мужу, вернувшемуся со службы в двенадцатом часу ночи, я никогда не признаюсь, что в восемь утра, собрав и выгнав его на работу, а сына — в школу, мы с дочерью забираемся под одеяло и спим до 11-ти. Учительнице я всегда говорю «семейные обстоятельства», но никогда, что «проспали». Родители в школе ни за что не узнают, что мои дети регулярно забывают чистить зубы по утрам и не менее регулярно ложатся спать с грязными пятками. Когда худеющие подруги сокрушаются, что «опять в десять вечера чай с двумя овсяными печеньями, какой ужас» я киваю «да-да-да», но молчу, что это не печенье, а яичница, и не в десять вечера, а в час ночи. И пару эклеров в придачу. Я знаю, глупо стесняться пирожных, но всё равно молчу.

А ещё есть вещи, в которых стыдно признаваться даже самой себе. В том, что одного из своих детей ты всегда любишь чуточку больше, чем другого. Само собой, того, кто болеет. Кого не пригласили на день рождения. Кому не дали сиреневую лопатку в песочнице. Или того, кто отнял эту самую лопатку, за что подвергся остракизму со стороны бабушек, нянь и прочих надсмотрщиков на детской площадке.

Самое ужасное, что сын в таких ситуациях оказывается чаще дочери. Она милая, добрая и ласковая, её все любят. У него — противный голос, грязные руки и вообще переходный возраст. Он огрызается, хлопает дверьми и перебивает взрослых. Он грубит учителям, одноклассникам и уже начинает грубить мне. Но вместо того, чтобы сказать «ша!» и дать по шее, я обнимаю его и плачу. Потом мне становится стыдно, я обнимаю дочь. И тоже плачу. Я знаю, что всё это совершенно непедагогично, поэтому молчу.

Ещё мальчиков всегда жальче, чем девочек. Девочки умнее, приятнее и за них как-то спокойнее. Мальчики всё время попадают в дурацкие истории, причём по собственному желанию или потому что у них отсутствует важная извилина в мозгу. И всё равно — их жальче. Я не могу смотреть фильмы про войну и про после войны, про детские дома и маленьких беспризорников, потому что, увидев некрасивую бритую голову и оттопыренные уши, начинаю рыдать. При этом грустные востроносые девочки с белобрысыми косичками никакого сочувствия не вызывают, я заранее уверена, что у них всё будет хорошо. Хоть и знаю, что потом мальчики вырастают и иногда превращаются в насильников и убийц, а забеременевших девочек выгоняют из дома родители, бьют мужья и обижают их собственные дети. Всё равно маленьких мальчиков я люблю больше маленьких девочек.

Это нетолерантно, глупо и вообще — шовинизм какой-то, поэтому я молчу.

Когда мне говорят: «Представляешь, Петя толкнул Лёню, а потом ещё ударил его ногой в живот, у Лёни сотрясение и гематома», — вслух я произношу: «Бедный Лёня», — а про себя думаю: «Господи, бедная Петина мама!» Когда дети ломают руки, разбивают окна добропорядочным соседям и подкладывают кнопку под попу милейшей учительницы, первые, кому я сочувствую, — родители. Я знаю, что это нечестно, детям и учителям очень больно, соседям — обидно, а родители могли бы больше заниматься своими детьми, поэтому молчу.
Или вот — страшное. Я не могу читать хорошие книги, в которых взрослые идут на смерть, чтобы спасти ребёнка. Мне всё время кажется, что я — не смогу. Что когда будет пожар, или авария, или самолёт начнет падать, я испугаюсь и буду думать только о том, как спастись самой. Я знаю, что кроме инстинкта самосохранения существуют родительские инстинкты, и учёные говорят, что последние — сильнее. И вроде бы, когда мы переходим дорогу в опасном месте, я автоматически закрываю собой детей, но всё равно думаю: вдруг в случае чего я буду спасать себя, а не их? Мне стыдно, что я плохая, поэтому я молчу.

Дети сделали меня уязвимой. Я боюсь за свою жизнь, потому что дети останутся сиротами. Я боюсь за их жизнь, потому что я останусь одна. Расстраиваюсь, что они плохо учатся, их не любят другие дети, обижают чужие взрослые. При этом самим детям, как правило, всё равно. Они умнее, сильнее, выносливее и гораздо лучше приспособлены к этой жизни, чем я сама. У них всё прекрасно, а разное глупое я выдумываю. Поэтому я молчу. А вы можете говорить об этом?

Ещё материалы этого проекта
Мама-такси
Работающая на двух работах одинокая мать напоминает кентавра — нижняя часть её тела намертво срослась с машиной. Машина — кокон, раковина, убежище от мира. В ней чувствуешь себя неуязвимым и защищённым, здесь ты на своей территории, пусть даже твоя территория — дряхлый «ниссан» времён холодной войны. В нём нет музыки, потому что магнитола кассетная и вообще непонятно, как она работает. Впрочем, медам и месье, мы сами себе музыка.
18.06.2010
Детская площадка
Я отбываю третий срок, я — ветеран в кубе. Год за годом, поколение за поколением детская площадка неизменна и время здесь — особенное. Люди выходят под вечер прогуляться по прямой, но детская площадка затягивает их, и бредут они в итоге по кругу, вдоль бортика песочницы, вечер за вечером, год за годом.
07.11.2012
Синдерелла из Гиватаима
Как меняется взгляд родителей на старшего ребенка с рождением младшего?  То, о чем не принято говорить открыто, — в колонке Лизы Розовской, матери четырехлетней Рахель и двухмесячного Биньямина.
19.04
Вдрузьяху
Имеет ли родитель право становиться лучшим другом своему ребенку — даже если оба в целом не против? О гармоничной дистанции размышляет Ксения Молдавская.
25.02.2015